совсемохрип.

ризотто, Джотто, мои вечера, мои сны, книги, пустые стаканы, песни, да, я знаю, я всё очень помню. не может быть так, чтобы не было вовсе весны. только снится такое – не хочется спать. шахты всякие, каменоломни – как поётся, ты знаешь… как вечером в парке. табуретом прикинувшись, стоишь прямо в центре комнаты, на тебе – вата, на вате – ёлка, под всем этим подарки. это как в детстве, когда все – живые, все – невесомые. администраторы зала не любят смотреть в глаза. зовут мальчика специально, чтоб он носил спиртное. такая у них работа, в баре. возле бара – коза. стоит и смотрит, как я не читаю, не сплю, летаю, вливаюсь в обои.

такая обыкновенная я, непростуженная; два часа до начала ночи, до середины мая; то ли джинсы становятся больше, то ли я – yже; ежедневно наступает момент, когда я ничего не знаю. ты, моя самая глубокая нежность, самая несхожая личность, и это низкое белое небо, такие высокие сосны на берегу – всё это моя нездешность, иногда даже неприличность, неприкаянность, радость, знание, что как будто бы всё могу. можно даже учиться ходить по карнизу, ходить в институт. заниматься практикой – потолок сверху, потолок снизу – вертись, играй, изобретай галактики. а кому-то осталось три строчки до гроба, его отпустят, простят, даже в фильме снимут, этого, непрошедшего кинопробы, но взятого сразу на условиях примы. у нас ещё пока нет ни сына, ни псины, хотя, в общем, пора бы – в пятьдесят-то четыре; давай купим самые оранжевые мокасины и станем самым лучшим индейцем в мире.

куда-нибудь, паровозик,
подальше бы, паровозик,
я так устала от всех, и от себя особенно,
я так устала от всего, и от своего особенно,
увези меня поскорей, паровозик.